Этот дом, обветшалый и потерявший былую славу, вскоре предстанет перед судьбой сноса, как и его соседи. Он напоминает списанный буксир, оставленный на произвол судьбы у причала. Коррозия разъедает его днище, а на крыше, как на старом корабле, гадят чайки. Имя на борту, как и судьба этого здания, утеряно во времени.
Несмотря на запустение, в доме все еще живут люди, и центральное отопление продолжает работать. Зимой батареи греют, хоть в углах проникают сквозняки. Этот деревянный двухэтажный дом был построен давно, но организация, занимавшаяся строительством, уже давно не существует. Тем не менее, дом стоит и ждет своего часа, когда начнется расселение.
Я поднимаюсь в квартиру номер шесть, преодолевая скрипучую лестницу. Внутри царит атмосфера заброшенности: паутины, табачная копоть и отпавшая штукатурка. Ремонта, как и надежды на него, здесь не будет. Каждый раз, приходя сюда, я испытываю смешанные чувства, но продолжаю посещать это место каждые три дня.
Меня встречает Мария Генриховна — пожилая, спокойная женщина, ставшая для меня надежным собеседником. Мы обмениваемся новостями о текущем состоянии дел. В комнате ощущается запах лекарств и болезни. На кровати в большой комнате дремлет Николай Семёнович, мой отец. Его кожа прозрачная, с желтоватым оттенком, а губы — синие от плохого кровообращения.
Я пытаюсь его разбудить, гремлю чашками и пробирками. В руках у меня горячая вода, мазь от пролежней и бритва. Я никогда не думала, что научусь брить мужчин, как настоящий брадобрей, ведь даже ноги себе раньше не умела брить.
- Ну что? - спрашиваю я. - Хватит спать. Партию?
Николай Семёнович парализован, и единственное, что может делать — это двигать одной рукой. Его речь ограничена несколькими словами: «ди» (уйди), «не фошу» (не хочу) и «уто» (судно). Иногда он ругает меня и себя, но переводить это не имеет смысла.
Несмотря на поврежденный мозг, в шахматы он играет блестяще. Я ставлю ему под руку шахматную доску и помогаю устроиться поудобнее. Игра начинается.
Звонит Анита, моя сводная сестра, отношения с которой довольно натянутые. Мы по-разному воспринимаем жизнь. Она путешествует с любовником, а я провожу время с парализованным отцом в старом доме.
- На побережье двадцать восемь градусов! - хвастает она. - Вода - двадцать четыре. Сдай ты этого пня в хоспис и успокойся! Всё равно даже спасибо не дождёшься. Кто он тебе? Дырка от бублика.
- Фах! - отвечает Николай Семёнович, двигая фигуру. Он ставит мне шах слоном. Его руки исколоты капельницами и покрыты пигментными пятнами.
Меня зовут Елизавета Николаевна. Я не помню, когда в последний раз улыбалась. Больной человек на кровати — мой отец. Он ушёл из семьи, когда мне было семь лет, но я его нашла.
От отца у меня осталась фамилия и некоторые черты. Я коротко стригусь и курю. Мама вышла замуж во второй раз, у них родилась моя сводная Анита. Мы никогда толком не ладили. Она была младшей любимицей, а я — угрюмой волчицей.
О папе Коле после ухода я ничего не знала, хотя он жил в том же городе. Единственным напоминанием о нем были квитки об уплате алиментов. Я не злилась, ведь ничего плохого он мне не сделал. Я тоже воспитываю дочь одна, и знаю, что была плохой женой.
Став взрослой, я нашла отца самостоятельно — на полумёртвой улице из серых двухэтажек, в квартире номер шесть. Он жил с женщиной по имени Женя, которая называла себя «бывшей интеллигенткой». Папа Коля выглядел плохо. Он был умным учителем физики, но часто пил и не задерживался в школах. Разговор у нас не получился, объятий тоже не было.
Я успела найти отца вовремя. Вскоре у него отказали ноги. Бывшая интеллигентка Женя тут же сбежала, унесла телевизор, плитку и оба мобильных телефона. Половина квартир в доме пустует. Если бы не я и соседка Мария Генриховна, папа Коля остался бы лежать парализованным и голодным в собственных нечистотах.
Мария Генриховна живет на первом этаже. Она хозяйственная и дельная сиделка. Мне повезло, что я работаю удаленно и могу взять с собой лэптоп. Уход за отцом обходится недешево, но содержание его в хосписе было бы еще дороже. Цены там просто неприемлемые.
Улица здесь тихая, народ простой. Мария берет за свои услуги недорого. Её родственница Оксана — подменная сиделка. Двух сиделок на свою зарплату и отцовскую пенсию я могу себе позволить. За третью подрабатываю сама. На первом этаже также живет Афонин, бригадир сцепщиков на товарной станции. Когда он дома, тоже не отказывается помочь. Ему я нравлюсь, и он говорит веско, сцепляя слова, как вагоны.
- Твой батя - нормальный мужик! - говорит он. - Стерва Женька его испортила. А он знаменитым учителем был. Да какой!
Афонин симпатизирует мне и стесняется, что живет в такой рухляди, оставив благоустроенную квартиру бывшей жене. В его глазах я — современная девушка, и это его отпугивает. Но во время визитов он всегда напоминает:
- Лизавета Николаевна, не смотри, что я сцепщик! Я трудовой человек. Меня сколько раз в контору звали работать, под кондиционер, я сам не иду. Мне нужен воздух, простор, понимаешь? Вот парк, вот рельсы, вот состав. А дом расселят уже в будущем году, я узнавал. Тогда и заживём!
Мама не интересуется, что с бывшим мужем. Отчим и Анита — тем более. Будь у папы Коли приличное жильё, они могли бы понять, что я охочусь за квартирой. Но какой резон ходить за парализованным стариком из гнилого дома?
Я сама не до конца понимаю, зачем продолжаю ходить в этот двухэтажный дом, похожий на брошенный буксир. Я как буксир у угасающего отца, который был со мной всего до семи лет. Но он научил меня играть в шахматы. Может, я просто сострадательная? Делюсь с отцом заботой, которую недополучила сама. Сострадание — единственное качество, которое отличает нормального человека от моей сестрицы Аниты. Если её отца парализует, она не станет с ним сидеть — сбагрит в хоспис и уедет на курорт.
Вечером впускаю подменную сиделку Оксану, передаю пациента «по описи». Лекарства почти все приняты. Подгузник чистый. Николай Семёнович покормлен полчаса назад. Комната проветрена. Он умыт и равнодушно лежит под затёртым одеялом. Шахматная доска убрана. На прощание подхожу к постели, касаюсь исколотой руки.
- Завтра я не смогу. Встретимся послезавтра. Слушайся дежурных. По бабам из окна не бегай. Соблюдай режим, папочка.
Папа Коля смотрит из-под сухих век и слабо говорит:
- Ди, фуока (иди, дурочка).
Он не сердится. По глазам я вижу, что шутит. Просто улыбаться он уже не может, как и я.
Моего отца Николая Семёновича не станет через месяц. Он умрёт в моё дежурство, будто нарочно подождёт. За минуту до смерти он вдруг чётко и ясно скажет мне:
- Спасибо!
Но это случится позже.
Спустившись по лесенке, я останавливаюсь со сцепщиком Афониным. Походка у меня как у старухи, а свежий воздух опьяняет.
- Не беги мимо, покурим? - просит Афонин. - Как там Семёныч?
- Жжёт и веселится, - отвечаю. - Три раза меня в шахматы обставил.
- Голова мужик! - чиркает он спичкой и подносит мне. - Слышь, Лизавета, я точно узнал! Наш сарай расселят уже в конце года. Прикинь? Будет у меня цивильная однушка в двадцать три квадрата. С горячей водой, на выезде в Сорокино. Видела там новый микрорайон? Вся улица туда переедет! Мэр пообещал!
- Поздравляю, - говорю я. - Сорокино далековато. Значит, будем видеться реже.
- Какое реже? - удивляется неуклюжий Афонин. - Лизавета, я буду чел с квар-ти-рой! Не фуфло какое-нибудь. Давай со мной жить, а? Ты классная девка! Бить не стану. Никогда! И ругаться буду редко - только если совсем раздраконишь! Будешь за мной замуж?
«Будешь за мной замуж»! Загорелый Афонин в клетчатой рубахе горд предстоящим новосельем, будто у его ног лежит целый мир. Он приглашает разделить с ним радость. И с моим лицом что-то происходит. Сначала я не понимаю, почему глаза прищурились, а губы едут кверху и вбок.
Потом до меня доходит. Я улыбаюсь. Улыбаюсь впервые за долгое время.
Источник: Газета Искра